Яков Левин. Воспоминания узника гетто

Отец мой, Левин Лазарь Моисеевич, родом из г. Бобруйска. Он закончил радиотехническое училище и был направлен на работу в г. Себеж Псковской области, где работал начальником почты, а потом был призван в армию. В Себеже он познакомился с мамой, Кобриной Верой Самуиловной. Маме было 18 лет. Свадьбу они отмечали в Бобруйске, так как там жили родные отца. В марте 1935 года появился я, а в июне 1937 года родился мой брат Михаил. Отец категорически возразил против нашего обрезания. За месяц до начала войны я заболел воспалением легочных желез. Из больницы меня выписали с хрипом в легких.

К началу войны мы оказались в г. Гродно, где отец стал помощником командира дивизии по связи. За неделю до начала войны отец предупредил мою мать, что в любой момент может начаться война с Германией и она должна будет вместе с нами подойти к воротам гарнизона, куда будут поданы машины для эвакуации семей офицеров.

22 июня 1941 года, ночью, нас начали бомбить и мы побежали к воротам гарнизона. Машины для семей офицеров действительно были поданы. Машина, которая предназначалась для нас, была перегружена, поэтому нам приказали сесть в другую.

Отец

Когда мы выехали из Гродно, то в ужасе увидели, что стало с той машиной, на которой должны были ехать мы. Из-за прямого попадания бомбы от людей и от машины практически ничего не осталось. На следующий день оказалось, что железная дорога не работает, так что добираться надо было самим.

Мать не знала других мест в Беларуси кроме Бобруйска, поэтому она решила, что мы пойдем туда, пешком. Вместе с нами пошла и ее подруга еврейка с годовалой дочкой. Ни вещей, ни продуктов у нас не было. Все были голодные, дети плакали. Выходя из Минска, возле Комаровки мы увидели автофургон с надписью: «Не трогать! Отравлены!» Мать взяла на всякий случай три сухаря, и мы пошли дальше. По дороге мы насмотрелись разных ужасов: брошенные дети и мертвые люди. Ночевать и поесть просили у крестьян, пока у матери были деньги. Когда их не стало, мама решилась и дала всем тех отравленных сухарей. Мы их мигом съели, но с нами ничего не случилось.

Мать

Через неделю мы все-таки дошли до Бобруйска. В городе уже были немцы. Из папиных родственников мы никого не нашли. Квартиры их были разграблены. Жители города тащили из магазинов все, что там еще оставалось. Мать с подругой заняли одну из брошенных квартир в доме, где жили другие еврейские семьи. Они, видя наше бедственное положение, подсказали маме, что на кондитерской фабрике остались чаны с патокой. Отстояв огромную очередь, мы увидели, что в патоке утонул какой-то человек. Его никто не пытался вытащить, а все черпали вокруг него эту патоку.

Начались погромы. Был он и в нашем дворе. Рано утром двор окружили и по указанию полицаев начали стучаться в дома. Там, где сразу открывали, забирали только мужчин с указанием одеться и взять еду на три дня. Остальных не трогали.

В одном доме ставни были закрыты. Когда туда начали стучать, двери никто не открывал. Тогда немцы выломали ставни и двери, и люди начали разбегаться. Раздались выстрелы. Всю семью из шести человек расстреляли. Уходя, приказали зарыть их трупы во дворе. Под присмотром полицаев жители нашего двора выкопали во дворе большую яму и туда положили трупы всех убитых: старую женщину с мужем, их дочку с ее мужем, а также двух девочек где-то моего возраста. Сверху засыпали землей. Пока жители двора хоронили убитых, полицаи грабили их дома

Брат Миша

После этого погрома всех евреев согнали в гетто. Нас поселили в однокомнатной квартире, где кроме нас (пяти человек) уже жила семья из четырех человек. В гетто не кормили, поэтому мать пошла в юденрат просить помощи или работы. Ей дали направление в швейную мастерскую, расположенную в городе. Мама ходила на работу со мной, потому что каждому в мастерской давали по тарелке баланды и кусочку хлеба. Часть мы съедали сами, а часть приносили младшему брату Мише.

Однажды, возвращаясь из мастерской, нас окликнули двое мужчин, назвав маму по имени. Оказалось, они знали раньше отца и мать.

Мужчины рассказали ей, как попали в плен и как на их глазах погиб отец. Немецкая бомба попала прямо в дивизионную радиостанцию, смонтированную в автомашине, где был отец. Увидев на нас шестиконечные звезды, они сказали, чтобы мы скорее уходили из гетто, тогда у нас будет хотя бы один шанс из тысячи остаться в живых. На следующее утро они принесли аусвайсы для нас и для маминой подруги. Они предупредили, что срок их годности истекает через шесть месяцев. Расстрел грозил и им, и нам. Так мы покинули Бобруйск. Рядом по дороге ехал крестьянин. Он предложил женщинам посадить детей к нему на телегу и начал расспрашивать, куда мы идем. Мы ответили, что идем, куда глаза глядят. Тогда он предложил поехать к нему в деревню и пожить маме вместе с нами в его бане, а подруге с дочерью (они абсолютно не были похожи на евреев) — в школе. Мы с радостью согласились. Звали того человека Юрочка Николай Филаретович.

Якову 15 лет

Оказалось, что через две недели Бобруйское гетто полностью расстреляли. Немцы повсюду развесили объявления о том, что все, кто скрывает евреев, будут расстреляны сами, а также их семьи. Становилось опасно. Юрочка, у которого недавно родилась дочь, подошел к маме, показал немецкие объявления и сказал, что больше прятать нас не может, так как боится за свою семью. Мама поблагодарила его за то, что долго нас скрывал, и пошла в школу за подругой. Они посовещались, и подруга решила остаться в школе, надеясь на то, что их никто не выдаст.

Мама взяла нас с братом и пошла по деревням. Так мы дошли до деревни Павловичи Кировского района. Мать, как всегда, окружили женщины этой древни с расспросами о ее жизни. Староста этой деревни Юрочка Данила, проверил документы и спросил, чего она ходит и что ищет. Мать ему рассказала, что ищет хату, куда бы ее с детьми приняли. Он завел нас к хозяйке одной семьи на хуторе. Звали ее Масюкевич Ирина Ивановна. Муж ее воевал, в семье было трое детей. Самой маленькой был год, а вторая девочка и сын были нашими одногодками. После знакомства хозяйка предложила маме остаться у нее. Ирина Ивановна, узнав, что мама окончила зооветтехникум, сказала, что все домашнее хозяйство теперь на ней, а меня она пристроит к кому-нибудь пасти гусей или коров.